Art. ID: m10s02a20
Введение
Цивилизационная история России уходит своими корнями в XV в., когда было окончательно сброшено бремя монголо-татарского ига. С тех пор прошло пять веков, а отечественные философы и ученые до сих пор не осмыслили последствия выбора страной политарной модели цивилизации (Ильин, Ахиезер, 2000; Резник, 2025a; Резник, 2025b). И надо признать, что это не было свободным и добровольным выбором всего народа России, который несмотря на действие программ его порабощения (институт крепостничества и пр.) и превращения в инертную и управляемую массу продолжал движение вперед. Да, скорее всего, он растерял за многие века свой суверенитет, как и право на достойную жизнь, но его выбор еще не завершен и никакая власть не сможет продиктовать ему условия игры или порядок существования.
В данной статье я хочу раскрыть главное противоречие цивилизационного бытия человека, которое стало возможным в ходе становления и дальнейшего развития политарной системы, воспроизводящей на протяжении веков господствующее положение одних (тех, кто находится на вершине властной пирамиды в государстве) и зависимое положение других (тех, кто пребывает в подчинении и пытается выжить). Бытие российского человека, как и всего общества, было изначально расколото. Об этом писал А. С. Ахиезер (Ахиезер, 1997: 1: 80). Как и последний, я буду использовать здесь понятие «раскол», а не понятие «распад», которое имеет совсем другое значение[1].
В первую очередь я исхожу из предположения, что человек в России, бытие которого расколото на протяжении веков, не обладал всей полнотой и целостностью своего цивилизационного бытия. Всё это время он находился в ситуации социокультурного раскола, от возникновения российской цивилизации и вплоть до начала XXI в. Его бытие можно условно назвать «двухмирным», если иметь в виду раздельное и разделенное (фрагментированное) существование двух миров человека (условно «мира господ» и «мира слуг»), между которыми располагалась целая пропасть, и «двухмерным», если полагать, что доступ к ресурсам места бытия у каждого из этих миров принципиально различен.
«Двухмирный человек» — существо, утратившее изначальную целостность и «привязанное» к месту бытия (непосредственному социоприродному ландшафту) и присущим ему ресурсам (собственности, власти, информации, безопасности и пр.), которые находятся в распоряжении той или иной социальной группы (сословия, класса). «Типической фигурой» я называю не обобщенный образ бытия человека, а одну из его граней, характерную для данной группы.
Возможно, для характеристики двойственности бытия человека больше подходит термин «бинарный» (лат. binarius — двойной, состоящий из двух начал или обозначающий пару противоположностей внутри одного целого). Но противоречивость цивилизационного бытия российского человека проявляется прежде всего в его расколотости, в том числе в неравномерности участия каждой из сторон в жизни общества и неравном доступе ко всем жизненно важным благам.
Но дело в том, что двухмирный человек в отличие от бинарного не находится в одном теле, а пребывает в разных телах, мирах и жизненных пространствах. Он не принадлежит себе полностью как целое, будучи внутренне раздробленным или расколотым на две основные «половинки» (в нашем случае — фигуры), которые ведут обособленное существование. При этом одна фигура характеризует человека как «господина», другая — как «слугу» или «зависимое» существо. Но и в том, и в другом случае этот человек отчужден от места своего бытия, которое фактически принадлежит (или не принадлежит) не ему, а его социальной группе. Вместе с последней он получает (или соответственно — не получает) доступ к жизненно важным ресурсам и средствам существования.
Поэтому, говоря о российском человеке, нельзя однозначно утверждать, что речь идет каждый раз об одном и том же человеке. Он давно перестал быть целостным существом, если вообще когда-либо им был. Ведь, будучи фрагментированным, бытие человека не принадлежало ему полностью. И здесь мы имеем дело не только с двумя телами человека, но и с разными мирами жизни. При этом каждая из сторон или граней бытия (возможно, некогда единого) российского человека не позволяет ему быть целостным существом, а выступает наружу как «типическая фигура», под которой я буду понимать далее некий образ частичного или фрагментарного (и фрагментированного) бытия человека, свойственного его социальной группе (сословию или классу).
Одним словом, фигура — это не весь человек, а лишь та его часть, которая обязана своим существованием месту бытия (непосредственному социальному и природному ландшафту) той или иной социальной группы, представляя вместе с ним условное единство — «местообразование». И эти фигуры нельзя соединить искусственно. Ведь грани такого образования, как человек, продолжают существовать раздельно, воплощаясь в разных телах и лицах и порождая гибридов, которым не дано быть вместе (единым целым) на данном этапе исторического развития.
Казалось бы, эти фигуры объединяет место бытия. Но их разделяют разные позиции и «привязанности» к месту бытия. А это значит, что они не принадлежат себе полностью, а прикреплены к месту, которое им предоставляет социальная группа. При этом у каждой из сторон, в зависимости от статуса в своей группе, имеются разные возможности контроля над ресурсами места бытия и средствами существования.
Онтологические предпосылки раскола цивилизационного бытия российского человека
на «полярные» и антагонистические фигуры
А теперь уточню некоторые понятия, характеризующие некоторые основания раскола цивилизационного бытия человека (в том числе «типическая фигура», «социальная категория», «план и стратегия местобытия», «ресурсы места бытия» и «средства существования»), которые я буду рассматривать далее как онтологические предпосылки неравномерного и фрагментарного развития основных субъектов цивилизационного развития России.
Моя исходная гипотеза состоит в том, что в соответствии с фрагментами (гранями) бытия каждая историческая эпоха формировала у российского человека не одно, а два основных лица: лицо «человека зависимого большинства» и лицо «человека правящего меньшинства», между которыми не всегда находилось условное место для третьего лица (так называемого срединного человека). Именно данное противоречие, ведущее к расколу, определяет, на мой взгляд, не только напряженность и драматизм в отношениях между субъектами, но и сам способ цивилизационного развития России, который неразрывно связан с политарной системой.
Но лицом эпохи в прежние времена признавались, как правило, фигуры человека правящего меньшинства, принадлежавшие к доминирующему сословию (дворянству или высшей бюрократии) — «господин», «вождь», «барин» или «национальный лидер», которые чаще других попадают сегодня в различные рейтинги самых выдающихся людей России. Среди них в разные эпохи выделяются правители-реформаторы (например, Петр I или Екатерина II Великая), великие полководцы (Александр Суворов и Георгий Жуков), гениальные ученые (Михаил Ломоносов и Дмитрий Менделеев), великие философы (Николай Фёдоров и Владимир Соловьёв), великие поэты и писатели (Александр Пушкин и Федор Достоевский) и т. д.
И, к сожалению, приходится признать, что большинство из перечисленных выше деятелей, включая гениального поэта и выдающегося гражданина России Александра Сергеевича Пушкина, принадлежали к касте господ (дворян), т. е. были представителями правящего меньшинства. Но это не помешало им время от времени занимать позицию «срединного человека». В частности: Пушкин, лицо, приближенное к императору и пользовавшееся всеми привилегиями дворянского сословия, в срединной позиции сделал то, что было только ему одному по силам: фактически воссоздал заново русский язык и выразил в своем гениальном творчестве всё богатство народной культуры.
Тем не менее это лишь доказывает тот факт, что между двумя ликами (фигурами) человека в России не всегда была зияющая пропасть. В тяжелые для страны времена они могли временно объединяться и действовать заодно, выступая объединяющим началом или посредником между властвующими и зависимыми (как это сделали для защиты Отечества посадский человек Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский в 1612 г., с одной стороны, или простой и безымянный русский солдат, вышедший из крепостных крестьян, и непревзойденный генералиссимус Александр Суворов, принадлежащий к знатному роду, с другой стороны). При этом нужно отдавать себе отчет в том, что князь Д. Пожарский и полководец А. Суворов были не совсем типичными фигурами своего времени и во многом вынужденно исполняли роль «срединного человека», стремившегося объединить «мир господ» и «мир слуг» в деле защиты и укрепления Отечества. Конечно, не нужно забывать о том, что они оба принадлежали к сословию господ и олицетворяли собой иной полюс цивилизационного бытия России.
И всё же эти люди, принадлежащие к разным сословиям, могли объединяться и образовывать хотя бы на время ситуативное единство… Но это было скорее исключением из правила, чем нормой повседневной жизни России. В действительности существовали и противостояли друг другу два противоположных образа или фигуры человека — «господин» («правитель», «военный», «экономический человек» и пр.) и «зависимый человек» (крепостные крестьяне, мелкие ремесленники, рабочие или низшие чины в государственной службе и люди умственного труда, не имеющие дворянского происхождения).
И только цивилизационный подход позволяет соединить эти разные социальные категории вместе и представить их условно в образе российского человека как внутренне противоречивое «двуличие» (Бродель, 2023). А «срединными людьми» лишь на короткое время становились выдающиеся представители той или иной эпохи, которые смогли в какой-то момент своей жизни возвыситься над местом бытия своей социальной группы и стать «гласом» народа или «глашатаем» истины и справедливости (провозвестником). Примером такого «срединного человека» или посредника между мирами господ и слуг служит для многих из нас выходец из поморских крестьян М. В. Ломоносов, ставший благодаря своему дару и трудолюбию гениальным ученым и литератором.
Вместе с тем внутри этого «двуличия» российского человека, разделенного на типические фигуры сообразно своему способу бытия и образу жизни, я выделяю социальные категории, различающиеся между собой планом местобытия и стратегией развития, ценностными референтами, доступом к ресурсам места и соответствующим набором средств существования, а также позицией (рангом) в социальной иерархии.
Мое следующее предположение таково: взаимодействие между двумя основными фигурами российской цивилизации («человеком правящего меньшинства» и «человеком зависимого большинства») осуществлялось время от времени не напрямую, а через «срединного человека» — либо через «квазифигуру», которая обрастала различными мифами и образами (образы «народного мстителя» или мифы о «справедливом господине» и «добром царе-батюшке» и пр.), либо через фигуру временного посредника, проявляющегося каждый раз, как только стране угрожает реальная опасность и требуется предельная мобилизация всех ресурсов их местобытия.
Первые две категории человека правящего меньшинства представляют реальных «хозяев жизни», которые руководствуются планом имманенции — присвоения, реализуемого в двух версиях (деловой и политической), а вторые две, относящиеся к человеку зависимого большинства, — ориентируются преимущественно на план трансценденции, который им навязывается, как правило, сверху и в двух версиях (теократической и идеократической). Последняя закрепляла по сути зависимое положение народного большинства.
Фигура же «срединного человека» или «человека-посредника» — это своеобразная трещина в цивилизационном пространстве России, заполняемая, с одной стороны, мифическими представлениями о «защитниках» и «спасителях» обездоленного народа. С другой стороны, были исключения и отмеченные выше примеры реального, хотя и проявляющегося ситуативно, служения Отечеству (К. Минин, М. В. Ломоносов, А. В. Суворов, А. С. Пушкин и др.). Но, как правило, фигура «срединного человека» вымышленная или социально сконструированная.
На Западе эта фигура была представлена не только в образах благородного рыцаря, героя-освободителя (например, Жанна д’Арк) или «народного мстителя» (например, справедливого предводителя разбойников наподобие Робин Гуда). Здесь довольно рано появились реальные посредники между классом господ и классом слуг, деятельность которых была опосредована институтами и организациями гражданского общества (независимые СМИ, эксперты, судьи, правозащитные организации и др.).
В России же долгое время в качестве посредников выступали воображаемые «защитники» нищих и обездоленных, которыми становились чаще всего былинные богатыри или народные борцы за справедливость, революционеры, «правдоискатели» и пр. Именно они нередко олицетворяли собой мечту простых людей о социальной справедливости и потребность в справедливом возмездии. Однако под этими образами скрывались зачастую и предводители многих крупнейших восстаний (например, Степан Разин, Емельян Пугачев и др.), а также многие поколения революционеров, боровшихся за свержение старой власти и утверждение нового, как им казалось, более справедливого социального порядка. Они выражали план религиозной или идеократической трансценденции, прикрывающейся соответственно либо божественным промыслом (царско-имперская бюрократия), либо «единственно верной» идеологией (советская номенклатура).
Отсюда вытекает следующее положение: каждая смена модели политарной системы в России, в которой господствующее положение принадлежит представителям правящей группы, занимающим ключевые позиции в управлении государством, происходит под лозунгами трансценденции (служения священным целям или смыслам), но как только претенденты приходят к власти, они вырабатывают собственную версию плана имманенции (присвоения ресурсов) и переходят из стана зависимого большинства в стан правящего меньшинства, контролирующего место бытия большинства народа. Разорвать этот порочный круг, пока в России существует политарная система, вряд ли получится.
Следовательно, в разные исторические эпохи неизменным оставалось фактическое положение вещей: в мире человека правящего меньшинства доминировал план имманенции (т. е. присвоение и отчуждение в свою пользу места бытия, а также ресурсов цивилизации), а в мире человека зависимого большинства преобладал план трансценденции (служения Богу или великой Идее). Неизбежным оставался и переход от одной политарной модели к другой: чаще всего его следствием становился приход к власти новой генерации людей правящего меньшинства. Исключением стала завершающая стадия Русской революции 1917 г., когда удалось перескочить буржуазную стадию и власть оказалась в руках большевиков, сумевших привлечь на свою сторону народное большинство и мобилизовать его для отражения внешних угроз.
За каждым из этих планов местобытия (имманенцией или трансценденцией) стоит своя стратегия — правоцентричная в царской и имперской политарной системе, ориентированная соответственно на установление и поддержание желательного порядка существования «для избранных» (государь и высшая бюрократия), или левоцентричная в советской политарной системе (номенклатура), направленная на достижение всеобщего и «справедливого» социального порядка «для всех», независимо от того, желают этого последние или нет. При этом независимо от выбранной стратегии на вершине всей пирамиды государственного управления в политарной системе находились «правители» («политархи» или «государи» — монархи, вожди, лидеры государства) и их непосредственное окружение — «распорядители» или государевы слуги (сподвижники, наместники, соратники и пр.).
А был ли когда-либо план местобытия у «срединного человека» — подлинного служителя Отечества, а не мнимого существа, рядившегося в одежды «спасителя Отечества» или «защитника народа»? Полагаю, что какого-либо единого плана, как и соответствующей ему стратегии цивилизационного развития страны, у него не было. Тот же М. В. Ломоносов, будучи истинным патриотом страны и настоящим государственником, связывал роль науки с практическими задачами государственного строительства. Одну из своих задач он видел в формировании особого ученого сословия и введении равного доступа всех сословий к образованию[2]. Хотя Ломоносов критиковал регламент Академии и боролся с формализмом и бездушием в науке, его предложения не выходили далеко за рамки месторазвития своей социальной группы.
Вместе с планом бытия и стратегией развития каждая социальная категория человека располагала общими референтными ценностями или, точнее, ценностными референтами — образцами или идеалами желательного для него порядка существования или предпочтительной модели цивилизации[3]. В зависимости от коллективных представлений той или иной социальной группы человека эти ценности и символы интерпретируются следующим образом:
- «Государство» — это место власти, необходимое правящей группе для поддержания легальными (законными) средствами конституционного порядка в обществе;
- «Родина» — место возникновения и проживания рода, которое выступает предметом привязанности и любви (место, где человек чувствует себя дома);
- «Отечество» как место служения — это всегда то, что нуждается в защите и поддержке;
- «Держава» — символ власти и могущества всего общества, а не только государства, т. е. то, что вызывает чувство гордости и сопричастности.
Связь между этими ценностными референтами является конвенциональной для представителей одной и той же социальной группы, что позволяет называть их «государственниками», «патриотами», «служителями», «защитниками», «державниками» и пр. При этом их референтные смыслы очевидны: Государству нужно «подчиняться» («государственники»), Родину важно «любить» («патриоты»), Отечеству следует «служить» и его нужно «защищать» («служители» и «защитники»), а Державу необходимо «укреплять» («державники»).
Ведь держава (древнерус. «дьржа» — владычество, власть, держание) есть воплощение политического величия и духовного могущества страны (цивилизации). А державность есть, с моей точки зрения, выражение цивилизационного потенциала России, ее способности стать сильной и привлекательной в культурном и социально-гуманистическом смыслах цивилизацией. Причем державным человека или общество делает то, как он (или оно) берет на себя ответственность за целое (цивилизацию), и то, как они проявляют конкретную заботу о его сохранении и развитии в текущей или повседневной жизни (Гройс, 2023). А это и значит быть настоящим «блюстителем» своей цивилизации.
Конечно, не все представители правящего класса считали себя государственниками, т. е. сторонниками сильной централизованной власти и приоритета национальных интересов. В России в разные времена у власти находились не только государственники, но и «олигархи», ориентированные на подчинение государства интересам узкой группы лиц, а в современных условиях — западники-либералы, рыночные фундаменталисты и либертарианцы, выступающие за минимизацию или ограничение функций государства, и даже коллаборационисты, являющиеся агентами влияния других государств, чаще всего враждебных.
Повторяю, у каждой фигуры российского человека имеется свой ценностный референт. Для человека правящего меньшинства таким образцом-идеалом всегда выступало всесильное Государство, фундамент политарной системы, которую часто называют государством-цивилизацией (Спиридонова и др., 2016). С точки зрения марксизма, это — «орудие классового господства», символ власти и место господства правящего класса. А для человека зависимого и подчиненного большинства конвенциональная ценность воплощалась в образе матери-Родины, органически соединяющей место бытия рода с природой как естественным ландшафтом его существования. «Родина» — это идея родства людей по крови и духу, «расширенный» до пределов всего общества род, а также категория общности места рождения и развития. «Срединный» же человек чаще всего апеллировал к Отечеству и Державе. В отличие от Родины Отечество представляет собой идею наследования отцовских традиций, ответственности перед будущими поколениями и служения долгу перед нынешними поколениями людей.
Могу предположить, что в державно-народной модели цивилизационного развития идеалы-ценности «Отечество» и «Держава» дополняют друг друга и что в гражданском обществе на Западе они находят свое выражение в осознанной солидарности и межклассовом сотрудничестве, где люди независимо от классовой принадлежности объединяются для общей заботы о судьбе своего Отечества.
В историческом же опыте России гражданское общество в его западном понимании, т. е. как солидарное сообщество, стремящееся примирить классовые конфликты, отсутствовало. Формирование цивилизационной идентичности здесь происходило иначе, чем на Западе, прежде всего, в соответствии с представлениями большинства людей о социальной справедливости и через различные формы соборности (поместные и церковные соборы, земские соборы, вечевые собрания и волостное самоуправление, общинное землепользование и артели, коллективная взаимопомощь).
Поэтому российское общество можно назвать скорее державным и соборным (или державно-соборным), а не гражданским. Державным такое общество было не только потому, что подчинялось могущественному государству, а еще и потому, что стремилось поставить последнее на службу интересам народа. А соборное общество олицетворяло собой всеединство, т. е. органическое единство всех уровней организации цивилизации — общества, государства, церкви и общины (или коллектива в советское время).
Но такое всеединство объединяло не автономных собственников, независимых от государства, как в гражданском обществе на Западе, а участников «общего дела», целью которого были победа над смертью и воскрешение предков посредством братской любви (Н. Ф. Фёдоров). Следовательно, в его основе лежит идея духовного единства братьев и их сыновьего долга перед умершими отцами. Но это скорее было идеалом, а не реальной практикой. В решающие для судьбы России моменты этот идеал находил воплощение в конкретных действиях по исполнению сыновьего долга перед отцами и матерями.
Кроме того, нужно отметить, что каждая социальная категория российского человека охватывала несколько сословий или групп и в зависимости от его принадлежности к последним предоставляла свой коридор возможностей, т. е. разный доступ к определенным ресурсам места (собственность, власть, информация и образование, свобода передвижения, безопасность) и конкретный набор средств существования (пища, жилье, средства передвижения, предметы первой необходимости, орудия труда и т. д.).
Очевидно, что у дворянского и других имущих сословий, равно как и у государевых слуг (а ныне государственных служащих) высокого ранга, было намного больше шансов на полноценное месторазвитие, чем у представителей зависимого народного большинства. За всю историю России не было ни одного случая, чтобы кто-то из дворян добровольно отказался от своего дворянского статуса и причитающихся ему привилегий.
И всё же у некоторых представителей дворянства время от времени проявлялась «срединная» позиция, посредством которой они пытались подняться над традиционной для того времени дилеммой «господин — слуга» или «барин — мужик». Но я не уверен до конца в том, что тот же Александр Радищев, лишенный всех чинов и дворянского достоинства в 1890 г. за свою книгу «Путешествие из Петербурга в Москву», был именно тем самым «срединным» человеком. Могу лишь предположить, что его критика крепостничества, отрицание самодержавия и утверждение идей народовластия и верховенства закона прокладывали дорогу третьему сословию — буржуазии, ставшей впоследствии новым социальным классом и самостоятельной политической силой в России.
В свою очередь к Радищеву были близки декабристы, которые имели с ним общие философские корни (идеи философов-просветителей и пр.) и сходные социально-политические предпосылки (зарождение либерально-буржуазных представлений). Позже их дело продолжили в идейном плане либералы и либерал-консерваторы второй половины XIX в., но они, настаивая лишь на правовом усовершенствовании плана имманенции, так и не стали вершителями судеб большинства российских людей в XX в.
В дальнейшем эту роль попытались взять на себя новые поколения радикально настроенных революционеров (народники, социал-демократы и пр.), чьи усилия воплотились, в конце концов, в Русской революции, поставившей на место прежних господ новых «слуг народа», которые вскоре стали правящей группой. План имманенции не изменился радикальным образом, а трансформировался из теократического, закрепляющего и «освящающего» якобы богоугодное положение прежних господ, в идеократический, оформляющий диктатуру новых «слуг народа» под эгидой коммунистической идеологии (советскую номенклатуру). Различие между этими версиями плана имманенции состоит лишь в способе легитимации.
Что же касается «срединной позиции» в России, то она так и не смогла оформиться в самостоятельную социальную и политическую нишу. Люди, призванные служить Отечеству и укреплять Державу, не смогли объединиться и лишь в отдельных случаях, когда стране угрожала внешняя военная опасность, образовывали временные союзы, чтобы отстоять суверенитет государства. Но они защищали не государство господ, а, как им казалось, Родину.
500 лет социальной сегрегации — вот итог эволюции политарной системы в России, институционально закрепляющей и легитимирующей господствующее положение одной фигуры российского человека («Господина», «Хозяина», «Вождя» и пр.) и зависимое положение другой фигуры («Слуги», «Ведомого», «Подчиненного»), что раскалывало цивилизационное пространство России на два полюса[4].
Для иллюстрации зависимого положения большинства людей в России продемонстрирую обеспеченность средствами существования на примере самой уязвимой категории человека — крепостных крестьян, т. е. пассивно-зависимой и крайне угнетенной категории людей (см. примечание). Нельзя отрицать то, что Россия была по преимуществу крестьянской страной. А это значит, что историю ее цивилизации необходимо рассмотреть прежде всего как историю борьбы крестьянства за свое освобождение. И картина его положения с точки зрения обеспеченности средствами существования оказалась весьма и весьма плачевной.
В целом цивилизационное бытие человека зависимого большинства (прежде всего крестьянина) в России на протяжении веков было ущемленным и обездоленным. Оно характеризуется в терминах социальной сегрегации (лат. segregatio — отделение, обособление), т. е. принудительного отнесения людей к группе с ограниченными возможностями, детерриториализации (лат. terra — земля, de- — удаление, снятие), т. е. отлучения от земли, включая принудительное лишение права собственности на нее, дискриминации (лат. discriminatio — различение, обособление), т. е. неравного и несправедливого отношения к человеку из-за его принадлежности к определенной группе, депривации (лат. deprivatio — лишение) и эксклюзии (англ. social exclusion — исключение), т. е. отсутствия у людей доступа к жизненно важным ресурсам и их системное исключение из нормальных каналов получения ресурсов. Все эти процессы не могли не привести к неудовлетворению базовых потребностей человека и деформации его бытия.
Напротив, социальное положение человека правящего меньшинства можно описать при помощи терминов политического господства, доминирования в сфере экономических отношений и гарантированного доступа к жизненно значимым ресурсам, наличия сословно-классовых привилегий и пр. Одним словом, качество его жизни было несравнимо выше, чем у человека зависимого большинства.
Таким образом, за 500 лет цивилизационного бытия России двухмирность и двухмерность человека так и не были устранены. Такие социальные категории, как наследственное (потомственное) боярство или дворянство, советская номенклатура или властно-олигархическая вертикаль 1990-х гг. (со всеми их возможностями и привилегиями), были сосредоточены на одном полюсе цивилизационного пространства и закрепляли доминирование фигуры человека правящего меньшинства, а наследственная или приобретенная личная зависимость, бедность и отсутствие элементарных условий жизни значительной части людей, находящихся на другом полюсе бытия, символизировали собой положение человека зависимого большинства. Разрыв между ними пытался заполнить время от времени «срединный человек», что было результатом временного компромисса между этими полярными фигурами. Но фигура посредника так и не смогла стать самостоятельным игроком на историческом поприще и лишь заполняла трещину в цивилизационном бытии российского человека.
Но могли ли такие гениальные люди, как, например, М. В. Ломоносов или А. С. Пушкин, принадлежащие в целом к классу господ, окончательно и бесповоротно подняться над своим местоположением, чтобы выразить интересы месторазвития народного большинства? Да, отчасти им это удавалось, но чаще всего, в силу разных причин, у них не получалось удерживать эту высокую планку. Но даже за эти отдельные попытки мы, благодарные потомки, вправе считать их (и им подобных), а не правителей России (царей и императоров, вождей и пр.) главными «местоблюстителями» бытия и социальными архитекторами российской цивилизации. Вместе с тем они являют собой пример ущербности и неполноты бытия «срединного человека», драматическую роль которого им приходилось время от времени брать на себя. Ведь социокультурный раскол каждый раз проходил внутри их сознания и сказывался на всей траектории их духовного и душевного развития. Такова участь по-настоящему великих людей.
Социально-политические предпосылки построения «внутренней» типологии
субъектов российской цивилизации.
Консерваторы и реформаторы
А теперь необходимо учесть еще одно важное обстоятельство: как показывает исторический опыт, каждая революционная ситуация или реформенная эпоха в России неизбежно сменялась эпохой консервативного отката, за которым в свою очередь шел переходный период (предреволюционная или предреформенная эпоха).
Возможно, сегодня мы находимся накануне новой реформенной эпохи, поскольку возможности консервативного отката уже исчерпаны, а революционная ситуация так и не сложилась. Но если мы хотим сохранить свое место среди других цивилизаций и преодолеть масштабный кризис, усугубляющийся издержками политарной системы и системными ошибками непрофессионального правящего отбора, нам нужны не только прорывные идеи и технологии, способствующие ускоренному развитию всех сфер общественной жизни, но и особый тип человека, способный гибко реагировать на цивилизационные изменения, в том числе ускорять их или погашать отрицательные явления и негативные тренды (геополитическую напряженность и милитаризацию, социальное расслоение и растущую поляризацию, информационные войны и киберугрозы, экологические вызовы и т. д.).
И здесь нужны дополнительные основания для типологии субъектов цивилизационного развития России. Я их называю социально-политическими, поскольку они относятся непосредственно к борьбе за жизненно важные ресурсы места и средства существования. Но при чем тут политика? При том, что важнейшим ресурсом выступает, как известно, сама власть, способная контролировать место бытия и другие его ресурсы.
В соответствии с этим мной выделяются на пересечении двух рядов цивилизационных изменений (по характеру течения «кризис — развитие» и способу осуществления «реформы — сохранение») такие активно-преобразующие типы человека, как «кризисный» или «развивающий» реформатор, с одной стороны, и активно-сохраняющие типы — «кризисный» или «развивающий» консерватор, с другой стороны. Данная типология является «внутренней» относительно типологии человека, осуществляемой по признаку отношения к месту бытия в разные исторические периоды и эпохи (фигуры «господина», «слуги» и фигура «срединного человека»).
Типология российского человека
Russian human typology
|
Социально-политические основания типологии |
Онтологические основания типологии |
||
|
«Человек зависимого большинства» |
«Срединный человек» |
«Человек правящего меньшинства» |
|
|
Кризисный консерватор |
Местораспорядители |
||
|
Пассивно-зависимая категория: лица, занимающиеся обработкой земли в соответствии с предоставляемым им наделом и при условии выполнения повинностей — оброка и пр. (безземельные, помещичьи или государственные крестьяне). Место бытия — конкретная местность (деревня и ее природное окружение) |
Активно-независимая категория: общественные хранители — участники природного и культурного наследования (учителя, просветители, экологи и пр.). Место бытия — цивилизация как система природного и культурного наследования (сохранение и развитие памятников, традиций и пр.) |
Пассивно-зависимая категория: представители власти и «силовых» структур высшего и среднего звена (дружинники, охранники, военные, полицейские и пр.). Место бытия — отдельные организации и институты государства, которые делегированы им правящей группой, но оторваны от тела цивилизации |
|
|
Развивающий консерватор |
Местодержатели |
||
|
Активно-зависимая категория: управленцы низшего звена (сельские, посадские старосты и пр.); младший командный состав (в армии и на флоте). Место бытия — локальная и детерриторизированная группа людей как объект, который необходимо контролировать |
Активно-независимая категория: общественные миротворцы (переговорщики, правозащитники, народные дипломаты и пр.). Место бытия — цивилизация как мирное и гармоничное состояние общества и государства |
Активно-властвующая категория: правители и их непосредственное окружение. Место бытия — государство-цивилизация, которое находится в политическом ведении правящей группы (см.: Спиридонова и др., 2016) |
|
|
Кризисный реформатор |
Местоблюстители |
||
|
Активно-зависимая категория: люди умственного труда, трудовая интеллигенция, рядовые служители церкви. Место бытия — «цивилизация для всех», взятая вместе с ее традициями и социоприродным ландшафтом |
Активно-независимая категория: общественные служители (попечители, добровольные помощники, активисты, блогеры и пр.). Место бытия — цивилизация как сфера общей заботы о благе страны и благополучии отдельных граждан |
Активно-зависимая категория: адепты и работники «духовно-идеологического фронта» (священники, официальные идеологи, журналисты и пр.). Место бытия — общество как сфера распространения идеологии или религии (аудитория, епархия) |
|
|
Развивающий реформатор |
Местостроители |
||
|
Активно-зависимая категория: городские жители, занимающиеся изготовлением разных предметов и предоставлением услуг (мелкие торговцы, ремесленники, рабочие). Место бытия — город и его окрестности как отдельный мир цивилизации |
Активно-независимая категория: общественные креаторы — социальные архитекторы (проектировщики), ландшафтные конструкторы или дизайнеры и др. Место бытия — социоприродные ландшафты и культурно-географические регионы цивилизации |
Активно-независимая категория: экономически активные деятели (купцы, помещики, предприниматели и коммерсанты). Место бытия — цивилизация как сфера экономического влияния и концентрации частно-корпоративной собственности |
|
Возможно, «кризисный реформатор» был востребован в эпоху экономической нестабильности и политической неопределенности, которая встречается в «переходный» период. В связи c этим совершенно иначе воспринимаются некоторые исторические фигуры: например, Петр I рассматривается мной как «развивающий реформатор», а Екатерина II — как продолжатель дела Петрова и «развивающий консерватор». Примечательно, что их цели (выход России на новый уровень цивилизационного развития) в основном совпадали, а пути преобразований различались (проведение реформ против политики стабилизации).
На смену революционеру или реформатору часто приходит консерватор. Так, после окончания гражданской войны в Советской России потребовался иной (не революционный) тип человека, который больше подходил для стабильной деятельности, позиционных политических игр и ускоренного социально-экономического роста страны. Наступило время «строителей» (развивающих консерваторов) и «хранителей» (кризисных консерваторов). Возможно, этим объясняется уход с исторической арены так называемой ленинской гвардии, а вместе с ней и всей когорты «старых большевиков», которые стали неугодны новому политическому режиму и были вытеснены на периферию, а часть из них — физически уничтожена.
Нечто подобное происходило и в более поздние эпохи. К примеру, цели реформаторов России в 1990-е гг. не могли быть реализованы, так как изначально были оторваны от интересов большинства народа, а цели консерваторов не учитывали цивилизационные вызовы, перед которыми оказалась страна на рубеже веков. В итоге действия тех и других блокировали друг друга, что привело к разрушительным для страны социально-экономическим и политическим последствиям. Стране нужны были в то время «кризисные реформаторы» и «развивающие консерваторы», а не радикальные реформаторы, которые проигнорировали и фактически перечеркнули все достижения предыдущего периода цивилизационного развития.
Подобная «внутренняя» дифференциация («консерватор — реформатор») соответствует принципу дуальной оппозиции, предложенному в свое время А. С. Ахиезером: «Конструктивная напряженность между полюсами дуальной оппозиции, один из которых воспринимается как комфортный, а другой как дискомфортный, является фиксированной в культуре движущей силой воспроизводственной деятельности…» (Ахиезер, 1997: 1: 66). На этом основании большинство людей воспринимают кризис как дискомфортный момент, а развитие — как комфортный.
Но чем тогда занимается кризисный консерватор как человек, склонный к порядку, отождествляемому с комфортным состоянием? Можно предположить, что он стремился бы сохранить всё то, что способно вывести страну из цивилизационного кризиса или тупика и не допустить ее развала. Возможно, в ситуации кризиса консервативный откат — не самый лучший выбор пути цивилизационного развития, но лишь благодаря ему удается осознать и предотвратить надвигающуюся катастрофу (например, разрушение экономики и распад государства).
Вместе с тем между субъектами цивилизационного развития разворачивалась политическая борьба за свою «территорию жизни» и за право иметь собственный план местобытия цивилизации. План имманенции (присвоения), прикрывающийся трансцендентными ценностями, был фактически навязан трудовому народу правящим меньшинством. Реальная же суть его заключалась в отчуждении места бытия у зависимого человека и в присвоении его ресурсов в пользу власть имущих.
Социокультурный раскол, который разделил Россию на два мира, на самом деле не был «верхушечным» политическим переворотом или расколом элит. В действительности этот раскол проходил ниже и затрагивал глубинные слои цивилизационного бытия человека. И он был не только противоборством между человеком зависимого большинства, лишенным места и причитающихся ему ресурсов и средств существования, и человеком правящего меньшинства, присвоившим себе место бытия и его ресурсы, но и социально-политическим конфликтом, т. е. столкновением двух типов человека, стремящихся изменить или сохранить контроль над местом бытия, — реформатора или консерватора. А это означает, что каждая социальная категория человека проходит в процессе цивилизационного развития России сквозь фильтры «кризис — развитие» и «реформы — сохранение».
Приведу теперь краткую характеристику «внутренней» матрицы человеческих типов российской цивилизации.
Во-первых, человек зависимого большинства в той или иной исторической эпохе, в которую ему пришлось родиться и жить, осваивает все типические позиции. При этом крепостные крестьяне, на долю которых выпала самая тяжелая участь, трудно вписывались в сложившуюся типологию, составляя пассивно-зависимую категорию людей. В лучшем случае они не выходили за рамки позиции «кризисный консерватор», так как умели решать свои проблемы и жить веками в мире, в котором почти ничего не меняется. Это — мир народных традиций, тесно связанный с окружающим природным ландшафтом и подчиненный естественному календарю, который учитывает сезонные изменения климата и состояние природной среды. Поэтому место бытия пассивно-зависимой категории зависимого человека — конкретная деревня или поселение и ее специфическое природное окружение.
Напротив, городские жители (посадские люди), принадлежащие к активно-зависимой категории и низшим социальным сословиям (мелкие торговцы, ремесленники, рабочие и пр.), в лучшем случае могли освоить позицию «развивающего консерватора». Они также жили в традиционном мире, но в нем имелось больше возможностей для развития, чем у крестьян. Это относится в первую очередь к освоению новых орудий труда и технологий. Их местом бытия были города и городские поселения.
К ним примыкает еще одна категория активно-зависимых людей — круг лиц, выполняющих обязанности низшего слоя управленцев (служащие приказов в прошлом или министерств и ведомств — сегодня, писари, справщики, делопроизводители, референты, мастера, бригадиры и другие руководители небольших подразделений и пр.). В XVIII в. этот круг существенно расширился, появились новые чины в утвержденной при Петре I табели о рангах.
Но начиная с XVII в. по мере развития науки и образования в активно-зависимой категории человека возникали новые типы — «кризисный реформатор» или «развивающий реформатор», которые охватывали людей умственного труда (книжники, переводчики, толмачи, учителя и наставники, церковные проповедники и богословы и пр.). Как известно, по мере модернизации страны (XVIII — XX вв.) возникали новые категории умственных работников (инженеры, геологи, картографы, архитекторы, конструкторы, преподаватели учебных заведений, ученые, врачи, литераторы, художники и т. д.). Их профессиональная подготовка занимает многие годы и требует поддержки на государственном уровне. Первоначально большинство из них принадлежало к разным сословиям (дворянство, духовенство, посадские люди и пр.), но уже в первой половине XIX в. стала складываться группа разночинцев и выпускников государственных учреждений (казенных или частных школ, училищ, гимназий, академий и университетов). Так постепенно формировался слой трудовой интеллигенции, который, не обладая частной собственностью, напрямую обслуживает государство или работает на негосударственные компании и корпорации[5]. Место бытия этой социальной категории человека оказалось гораздо шире, чем у других зависимых категорий. Это — практически вся страна, которую они могут охватить своим взором с учетом всех доступных им традиций и практик всего народа.
Следовательно, трудовой интеллигент — это единственная социально зависимая категория человека в России XIX в. — первой половины XX в., которая оказалась способной мыслить всеобщее (державу) и удерживать в своем сознании целое (цивилизацию). И внутри этой категории вызревали «могильщики» старого режима, в котором по-прежнему властвовала фигура человека правящего меньшинства.
Последовавшие десятилетия ознаменовали собой целую череду сменявших друг друга частных фигурантов, которые решили не ограничиваться реформами или антикризисными мерами, а отважились на революционный переворот. А это — декабристы, народники, социалисты-революционеры, большевики. И хотя цели у них были разные — от народной к буржуазной и социалистической революции, — их объединяла жажда перемен и разрушительная по своим масштабам социальная энергия. В какой-то мере их можно назвать предводителями «новых варваров» (термин А. А. Кара-Мурзы), которые готовы были смести на своем пути опорные конструкции старого общественно-политического строя.
Так «могильщики буржуазии» (образное выражение К. Маркса) оказались могильщиками прежних моделей цивилизации в России. Трагедия последней заключалась не только в том, что так называемые революционеры не могли вовремя остановиться, дважды за XX столетие разрушив до основания старые здания и институты общества, но и в том, что они оказались неспособны уничтожить политарную систему как таковую, предлагая лишь ее переиначенную версию, а не новые модели. Поэтому в отличие от ранее названных мной действительных архитекторов российской цивилизации (Петр I, Екатерина II, М. В. Ломоносов, А. В. Суворов, А. С. Пушкин и др.) их можно назвать антиархитекторами и деконструкторами, которые осознанно или неосознанно стирали прежние цивилизационные коды и подменяли последние нежизнеспособными культурными суррогатами.
Означает ли данное обстоятельство, что интеллигенты как зависимая социальная категория человека, принадлежавшего к низшим сословиям или классам, в принципе не способны к социальному творчеству и цивилизационному строительству? Нет, конечно. Ведь именно из их среды появились новые Циолковские и Королёвы, проложившие дорогу России в космос, или новые Курчатовы, Капицы и Ландау, которые помогли освоить энергию атома и совершить выдающиеся научные открытия.
Следовательно, интеллигенция способна и на конструктивные действия, если это становится ее осознанным выбором. На другом полюсе цивилизационного бытия ей противостоят образованные представители правящего класса, которые выражают интересы разных социальных групп (управленцы высшего и среднего звена и пр.).
Во-вторых, внутри стана человека правящего меньшинства также происходит социально-политическая дифференциация. Все типы делятся на четыре группы: правящая группа (активно-властвующая категория), подчиненные данной группе управленцы и «силовики» (активно-зависимая категория), идеологи и адепты правящего режима — официальные журналисты, писатели, священники и пр. (активно-зависимая категория) и экономические активные деятели, связанные политическими и финансовыми узами с правящей группой и подконтрольные ее аппарату (активно-независимая категория).
И здесь важно понять, кто есть кто в социальной иерархии правящего класса. Разумеется, на вершине политической пирамиды стоит активно-властвующая категория человека, включающая правителей и их непосредственное окружение (приближенных лиц), влияющее на принятие государственных решений. Данная категория распределяется в основном среди консерваторов и реформаторов кризисного типа. Сфера бытия правящей группы (доминирующего клана правящего класса) — созданное ею государство, охватывающее территорию, людей и ресурсы, находящиеся под его политическими контролем.
На втором плане данного полюса цивилизационного бытия находятся прежде всего представители госаппарата, в том числе управленцы высшего звена, «силовики» (дружинники, военные, полиция, личная охрана и пр.) и те, кто относится к категории пассивно-зависимых «кризисных консерваторов» и местохранителей. Место их бытия — отдельные организации и институты государства, которые делегированы им правящей группой.
Идейные адепты политарной системы — третья, активно-зависимая социальная категория человека, которая поддерживает легитимность правящей группы духовно-идеологическими средствами. К ним относятся идеологи, журналисты, священнослужители высшего и среднего звена. Местом их бытия является аудитория (для идеологов и журналистов) или епархия (для церковных иерархов). Без этого они не могут участвовать в цивилизационном строительстве России.
Экономически активные деятели во все эпохи цивилизационной истории России располагали крупным и средним капиталом, происхождение которого не всегда легитимное (купцы, владельцы фабрик и заводов, банкиры и пр.). Сюда же относились в советское время «красные директора», т. е. руководители крупных заводов и фабрик, контролировавшие львиную долю промышленных и сельскохозяйственных предприятий страны, а также лидеры теневых хозяйственных структур — «цеховики» и «криминальные авторитеты». Сфера их бытия — контролируемое ими частно-корпоративное пространство, включающее территории, хозяйственные объекты и финансовые потоки.
В-третьих, нельзя не упомянуть о реальных или виртуальных фигурах «срединного человека», который ситуативно включался в цивилизационный процесс России в самый решающий момент, стремясь собрать воедино полярные фигуры человека и выразить всеобщее (державное) в интересах всего народа.
Первая (активно-независимая) категория «срединного человека» России формируется, на мой взгляд, из людей, выполняющих охранительную функцию в культуре. Это — настоящие местохранители, в том числе великие учителя и просветители, работники государственных и частных музеев, реставраторы, покровители, попечители, продюсеры, меценаты, организаторы заповедников и арт-площадок, экологи и лидеры экологических движений, зоозащитники, руководители частных фондов и государственных программ. Но были и случаи ложного местохранения, когда «срединные люди» действовали чаще всего в корыстных интересах (владельцы частных коллекций, зоопарков и пр.). Сфера их местобытия — культурное и природное наследие России, в том числе художественные, музыкальные, образовательные, экологические и прочие проекты или программы.
Вторая категория «срединного человека» — истинные местоблюстители и медиаторы (послы с особыми полномочиями, миротворцы, народные дипломаты, переговорщики, организаторы конференций по разрешению военных и этнических конфликтов, правозащитники всех уровней и пр.). Иногда миротворцем называли императора (например, Александра III — «царя-миротворца», который за время своего правления не провел ни одной военной кампании).
Однако истинными миротворцами чаще всего выступали люди разного социального происхождения, пользующиеся уважением и общим признанием. Испокон веков ими являлись авторитетные посадские или церковные люди, бравшие на себя миссию примирения враждующих сторон. Это — старосты общин и посадов, казацкие атаманы, известные старцы, общественные судьи, проводившие товарищеские и прочие суды, «целовальщики», челобитчики, «ходоки» и др. Именно их зачастую называли народными дипломатами и переговорщиками. Через них простой народ влиял на власть и боролся с несправедливыми решениями должностных лиц государства. В качестве же псевдомиротворцев иногда выступали предводители крестьянских и городских восстаний. Место бытия данной категории российского человека — мир как безопасное состояние общества и государства.
Третья категория человека, выполняющего посреднические функции в отношениях между фигурой зависимого человека и фигурой человека правящего меньшинства, — это общественные служители. К ним относятся работники детских приютов, богаделен, больниц, попечители и добровольцы (сегодняшние волонтеры). Пример — Общество попечения о раненых и больных воинах (позже — Российское общество Красного Креста). В благотворительных акциях участвовали многие представители правящего класса. Кроме того, добровольное служение, в том числе работу в качестве медсестер, стали практиковать представители дворянства. В советское время эти частные и общественные инициативы перешли под ответственность государства, которое взяло на себя функции социальной защиты и социального обеспечения. Однако формы добровольной помощи сохранились (группы взаимопомощи, тимуровское движение и пр.). В 1990-е гг. систематическую заботу о малообеспеченных и нуждающихся гражданах взяли на себя службы социальной помощи и многочисленные волонтерские движения.
Отдельно стоит упомянуть об общественных активистах, которые участвуют в публичных акциях, направленных на противодействие административному произволу и правонарушениям, а также на исправление противоречий (юридических коллизий) и совершенствование системы законодательства. К ним примыкают в современной России общественные блогеры, эксперты и медиаперсоны, влияющие на общественное мнение.
Каково же место бытия общественных служителей в России? Это — сфера деятельной заботы об общественном благе страны и благополучии конкретных людей, в том числе заботы, которая связана с добровольным принятием на себя ответственности за поддержку нуждающихся социальных категорий.
И наконец, четвертая социальная категория «человека-посредника» — общественные креаторы, в том числе народные умельцы, талантливые конструкторы и изобретатели в прошлом и настоящем, социальные архитекторы (проектировщики) и ландшафтные конструкторы или дизайнеры в настоящем и будущем. Эти люди создавали и распространяли великие идеи и образы, опережающие свое время. Они соединяли в себе бережное отношение к среде существования и творческие идеи в преобразовании социоприродного ландшафта страны, порождая тем самым новые стили в жизни или каноны в искусстве (пример — школа иконописи Андрея Рублёва).
Таким образом, социальные категории «срединного человека» можно представить в виде следующей логической цепочки: общественное наследование природного и культурного богатства — общественное миротворчество — общественное служение — общественное конструирование. Каждая из этих форм социального участия характеризует мир «срединного человека», выступающего в роли посредника между миром человека зависимого большинства и миром человека правящего меньшинства.
Заключение
Итак, я попытался представить двухмирную структуру цивилизационного бытия российского человека, обнажающую противоречие между фигурой зависимого большинства и фигурой правящего меньшинства. Между этими полярными фигурами проглядывает фигура «срединного человека», которая не получила самостоятельной исторической роли и проявляет себя лишь ситуативным образом.
Конечно, комплексный показатель качества жизни крестьян различается от эпохи к эпохе, но очевидно следующее: отсутствие у большинства крестьян жилья, пригодного для полноценной жизни; низкокалорийная и некачественная пища, недостаточная для полноценного питания (мясо, рыба, яйца были редкими продуктами и подавались чаще всего в праздничные дни); основное средство передвижения — лошади, запряженные в телегу (сани), которые, как правило, брались в аренду у помещика; из предметов первой необходимости были минимум одежды из обычного сукна и простейшая обувь, самые необходимые кухонные принадлежности, инструменты и элементарные орудия труда, а также огниво или кремень.
Столь же плачевная картина наблюдалась и с доступом крепостных крестьян к ресурсам места бытия, прежде всего к земле. Как известно, у них фактически не было своей собственности, не считая мелких бытовых предметов. Вплоть до середины XIX в. вся земля принадлежала боярам и помещиками, а крестьянин мог пользоваться ею лишь на условиях выполнения тяжелой трудовой повинности. При этом надела земли едва хватало, чтобы прокормиться. Земли же распределялись общиной. Доступа к власти на уровне уездов и больших провинций у крестьян не было совсем. В лучшем случае они избирательно участвовали в самоуправлении общины.
Хуже всего обстояло дело с таким ресурсом места бытия, как наличие условий для саморазвития, прежде всего с образованием крестьянских детей. Основной формой передачи опыта многие века оставалась крестьянская семья. В некоторых случаях обучение грамоте проходило под руководством местного дьячка. Церковно-приходская школа появилась значительно позже, но в ней давали преимущественно религиозное образование. В результате читать и писать умели лишь единицы. Чаще всего образование крестьянских детей зависело от желания помещиков, а учреждение школ при поместьях было крайне редким явлением. Позже, в XVIII в. были распространены «цифирные школы», в которых учились в основном дети служилых и посадских людей.
Что же касается такого ресурса, как безопасность крестьян, то обязанности по ее обеспечению возлагались, как правило, на старосту общины или дворовых людей (дворецкого, приказчиков и писарей). Последние осуществляли непосредственный контроль над полевыми крестьянами, но чаще всего игнорировали вопросы их безопасности.
В целом данное зависимое положение означало, что крепостной крестьянин рождался и умирал в неволе, пожизненно оставаясь в своей социальной категории и довольствуясь весьма ограниченным набором средств существования. У него практически не было шансов перескочить через одну или две категории, чтобы занять более высокую социальную позицию или перейти в другое сословие. Исключение составляли парные (пассивно-зависимые) категории, внутри которых такой переход был еще возможен: например, от зависимых позиций к другим зависимым. Так, крепостного крестьянина могли выкупить в порядке исключения, тогда он переходил из категории пассивно-зависимых в категорию активно-зависимых — казенных, государственных крестьян или посадских людей. Но его личная свобода еще не гарантировала ему достойный уровень жизни.
Очевидно, что жизнь зависимых (активных и пассивных) людей напоминала «замкнутый круг». Крепостные крестьяне и их семьи, составлявшие большинство населения страны, прикреплялись к месту бытия своего помещика — владельца имения и навсегда оставались его собственностью. Тем самым помещики вместе с землей закрепощали и самих крестьян: могли их наказывать в одностороннем порядке, продавать, дарить, отдавать на воинскую службу или ссылать на каторгу. Данная зависимость переходила на крестьянских детей и становилась наследственной. Право же их перехода к другому помещику было, как известно, ограничено определенными временными рамками («Юрьев день»), а затем и вовсе отменено.
[1] Распад — это разрушение системы, потеря ею целостности или единства. Раскол же означает разделение системы на противоположные части и столкновение между ними, которое происходит без окончательной утраты единства. Чаще всего раскол начинается с формирования двух полюсов системы и образования двуединства. Таким двуединым мне представляется российский человек, который соединяет в себе трансцендентное и имманентное в человеке или собственно человеческое и божественное в нем (С. Булгаков, Н. Бердяев).
[2] Конечно, такие люди, как М. В. Ломоносов, олицетворявшие собой «срединного человека» и выдающихся местоблюстителей русской цивилизации в кульминационные моменты своей жизни и деятельности, не были мифическими фигурами, но и их роль в цивилизационном развитии не стоит переоценивать и считать чем-то устойчивым. Так, тому же Ломоносову не удалось осуществить многие проекты, в том числе придать законный статус ученому сословию и интегрировать его в государство.
К тому же политарная система смогла подкупить большинство одаренных людей, вышедших из низших сословий, включая самого ученого. Как известно, Ломоносов и члены его семьи получили от императрицы Елизаветы пожизненное дворянство, а позже и несколько деревень, к которым были приписаны свыше 200 крепостных крестьян мужского пола. Помимо ежегодного оклада великий русский ученый не пренебрегал и другими возможностями пополнить бюджет своей семьи (например, получал значительные вознаграждения за торжественные стихи в честь императрицы). А следовательно, его «срединная» позиция в делах реформирования отечественной науки и образования была хотя и прогрессивной для того времени, но ситуативной и в целом не выходила за рамки месторазвития дворянского сословия, к которому великий мыслитель принадлежал всем своим образом жизни.
[3] Как известно, ценностными референтами называют образы людей или институтов, которые служат эталоном и ориентиром для человека в ситуации выбора. Речь идет о цивилизационных ориентирах той или иной группы, с которой себя связывает человек.
[4] Именно таким «Хозяином», как известно, был для многих подчиненных И. В. Сталин. Только избранным было позволено называть его по-дружески «Коба» или почти по-семейному «Сосо». И эти прозвища — не какой-нибудь там «Ильич» или «Старик», как у В. И. Ленина. Последнего чаще всего уважали, а не боялись. Но всё же и он стоял на вершине социальной иерархии в советском государстве, олицетворяя собой «главу государства» и «вождя мирового пролетариата», а уже затем, в целях воспитания подрастающего поколения, — «доброго дедушку Ильича» и «самого человечного человека» (В. Маяковский).
[5] Считается, что термин «интеллигенция» в отечественной литературе впервые использован у писателя П. Д. Боборыкина в 1866 г. В романе «Солидные добродетели» (1870) он определил интеллигенцию как высший образованный слой общества, который стремится к единению со всем народом. Однако феномен интеллигенции появился значительно раньше, еще в эпоху Петра I, когда из дворян и разночинцев, работающих на государство, стала складываться «служилая интеллигенция». 1860-е гг. стали поворотным моментом в формировании интеллигенции. Этому способствовали реформы Александра I (отмена крепостного права и пр.), расширение публичного пространства (появление толстых журналов и дискуссионных площадок — кружков, вечеров и пр.) и изменение социального состава интеллигентов (увеличение количества разночинцев, получивших образование). Интеллигенты обладали чувством нравственного долга, готовностью к самопожертвованию, критическим отношением к действительности и верой в научные знания и социальный прогресс.
