Art. ID: m04s02a09ВведениеНа рубеже XX — XXI вв. человечество переживает цивилизационный сдвиг: технологическое развитие, достигнув критической массы, перестало быть просто инструментом удовлетворения человеческих потребностей, так как превратилось в самостоятельную силу, формирующую социальную реальность, антропологический ландшафт и ценностную иерархию. Сегодня мы наблюдаем не просто смену технологических укладов, но глубинный мировоззренческий кризис, суть которого может быть определена как аксиологический конфликт между антропоцентризмом (системой ценностей, ставящей в центр мироздания человека, его разум, свободу и достоинство) и техноцентризмом (парадигмой, в которой технология признается высшей ценностью, критерием прогресса и самоцелью общественного развития). Конфликт усугубляется тем, что носит латентный характер, поскольку он редко проявляется в форме прямой идеологической конфронтации. Как правило, он реализуется в виде «тихой экспансии» техногенных ценностей в сферах, традиционно считавшихся заповедными для гуманистики, а именно: в образовании, медицине, искусстве, межличностных отношениях. Технику как средство (труда, производства, удовлетворения потребностей) замещает техника как среда обитания, диктующая свои законы и императивы, что, в свою очередь, порождает феномен «ценностного раскола» (Шакирова, 2013), при котором индивид на вербальном уровне декларирует приверженность гуманистическим идеалам, а на поведенческом — полностью подчиняется логике технологических систем.Степень научной разработанности проблемы исследования. Философское осмысление взаимоотношений человека и техники имеет давнюю традицию. Еще М. Хайдеггер и Х. Ортега-и-Гассет (Хайдеггер, 1993; Ортега-и-Гассет, 1997) заложили основы философии техники. Критика техногенной цивилизации с гуманистических позиций представлена в работах представителей Франкфуртской школы — М. Хоркхаймера, Ю. Хабермаса (Хоркхаймер, Адорно, 1997; Хабермас, 2002), где вводится понятие инструментального разума. В XX в. Н. А. Бердяев в работе «Человек и машина» гениально предвосхитил опасность порабощения человека технической реальностью (Бердяев, 1933). В современной науке данная проблематика раскрывается в русле исследований:пост- и трансгуманизма — Ф. Фукуямой, Ж.-Ф. Лиотаром, Н. Бостромом, А. Швейцером, Г. Йонасом, Б. Г. Юдиным, В. С. Степиным (Фукуяма, 2004; Лиотар, 1998; Бостром, 2016; Швейцер, 1992; Йонас, 2004; Юдин, 2018; Степин, 2011);науки и технологий — Б. Латура (Латур, 2006); теории сетевого общества М. Кастельса (Кастельс, 2000) и цифрового капитализма Ш. Зубофф (Зубофф, 2022);фундаментальных философских оснований и онтологии взаимодействия ИИ и социума — В. М. Розиным, И. Д. Тузовским, Я. В. Бондаревой и Г. А. Жаворонковой, А. С. Горбуновым, В. П. Майковой, Э. М. Молчаном (Розин, 2020; Тузовский, 2020; Бондарева, Жаворонкова, 2025; Горбунов, 2025; Майкова и др., 2025);этики автономных систем и проблемы морального статуса — Г. Боуэном, Х. Йонасом, В. А. Авдюниным, В. Э. Карповым с соавторами (Боуэн, 2025; Йонас, 2004; Авдюнин, 2025; Карпов, Готовцев, Ройзензон);социально-политического измерения и структурных рисков — Д. А. Репиным и С. А. Игнатьевым (Репин, Игнатьев, 2024).Однако несмотря на обилие работ, посвященных критике техники, целостный анализ именно аксиологического, а не инструментального измерения конфликта «человек — технология» остается фрагментарным. Зачастую исследователи сосредотачиваются на этических проблемах конкретных технологий (например, беспилотных автомобилей, эхо-камер и др.), упуская из виду фундаментальный ценностный сдвиг, который эти технологии несут в себе.Для достижения цели исследовать фундаментальный аксиологический конфликт современной цивилизации, детерминированный противостоянием антропоцентрической и техноцентрической парадигм, необходимо решить следующие задачи:провести философско-историческую реконструкцию становления антропоцентрической и техноцентрической парадигм;определить систему категорий, описывающих данный ценностный конфликт;проанализировать специфику проявления конфликта в ключевых сферах бытия современного человека (этика, социальное управление, культура);исследовать феномен техноцентризма как возможную форму постантропоцентрической идеологии;обосновать концепцию «аксиологического синтеза» как стратегии преодоления деструктивных последствий конфликта.Исторический генезис и категориальный аппарат аксиологического конфликтаПротивостояние антропоцентризма и техноцентризма не является извечным, но имеет свою историю, коренящуюся в самой природе западноевропейского рационализма. Так, античность, при всем ее восхищении человеческим разумом (логосом), не знала техноцентризма в современном смысле, в эту эпоху «техне» (ремесло, искусство) понималось как подражание природе и было подчинено этическому идеалу калокагатии (др.-греч. καλοκἀγαθία от καλός — «прекрасный» и ἀγαθός — «добрый»).Коренной перелом происходит в Новое время, когда формула Ф. Бэкона «знание — сила» и cogito Р. Декарта заложили основы антропоцентризма модерна, провозгласившего человека «господином и повелителем природы». Однако этот же антропоцентризм парадоксальным образом уже содержит в себе зерно техноцентризма, поскольку утверждая суверенитет субъекта, философия Нового времени одновременно лишает природу внутренней ценности (тезис Декарта о животных-машинах), превращая ее в объект бесконечной манипуляции. В это время утверждается инструментальное отношение к миру, ценность вещи определяется ее полезностью для человека, а техника перестает быть простым орудием, постепенно становясь инструментом реализации человеческого господства.Индустриальная революция XIX в. усугубляет этот процесс. Так, К. Маркс блестяще описывает феномен отчуждения, при котором продукты труда (и техника как их квинтэссенция) начинают жить собственной жизнью и подчинять себе производителя, а техника обретает черты автономной силы. Однако Маркс остается в рамках антропоцентрической парадигмы, полагая, что с уничтожением частной собственности отчуждение будет снято и техника вернется к своему служебному (обслуживающему) положению.Подлинное осознание угрозы техноцентризма приходит в XX в., когда Н. А. Бердяев пишет статью «Человек и машина (проблема социологии и метафизики техники)» (1933), а М. Хайдеггер в рамках лекции «Das Gestell», прочитанной 1 декабря 1949 г. в Бремене, впервые употребляет понятие «постава» (рамки, каркаса) как способа существования современной техники, который не просто использует природу, но ставит перед ней требование быть поставщиком энергии, которую можно добыть и накопить. В этом режиме существования и сам человек попадает в положение «поставленного», т. е. ресурса для технологических процессов. Именно в этом и заключается сущность техноцентризма, в основе которого лежит не поклонение технике как идолу, а тотальная мобилизация всего сущего (включая человека) в горизонте технической исчислимости и эффективности. Таким образом, категориальный аппарат нашего исследования выстраивается вокруг оппозиций.Цель и средство. Для антропоцентризма человек является целью, а техника — средством. Для техноцентризма развитие техники становится самоцелью, человек же рассматривается либо как средство (ресурс), либо как устаревшее звено, подлежащее замене.Свобода и детерминизм. Антропоцентризм апеллирует к свободе воли, творчеству, спонтанности, а техноцентризм имплицитно содержит технологический детерминизм — убежденность в том, что развитие техники предопределяет социальные изменения, а свобода сводится к выбору между заданными технологическими опциями.Качество и количество. Антропоцентризм оперирует категориями качества жизни, смысла, уникальности, а техноцентризм тяготеет к количественным показателям эффективности, производительности и скорости обработки данных.Гуманизм и постгуманизм. Антропоцентризм защищает идею человеческой исключительности, основанную на обладании разумом, моралью и духовностью, а техноцентризм, особенно в лице трансгуманизма, видит в человеке лишь переходную форму к более совершенному (технологическому) состоянию.Конфликт в развитии человека и технологий в современном социокультурном пространствеОбщеизвестно, что аксиологический конфликт не существует в абстрактном мире идей: он разворачивается в конкретных сферах человеческой деятельности, порой приобретая причудливые формы. Так, одним из наиболее ярких проявлений конфликта «человек — технология» выступает попытка алгоритмизации этики с опорой на техноцентрический подход, основанный на убежденности в том, что любую проблему, включая моральный выбор, можно решить путем создания правильного алгоритма. На этом подходе основаны многие исследования в области «машинной этики», например, в создании беспилотных автомобилей, способных принимать решения в ситуации неизбежной аварии, или роботов-сиделок, следующих установленным правилам обслуживания людей с ОВЗ. Антропоцентрическая критика указывает на принципиальную несводимость морали к алгоритму, поскольку моральный выбор всегда ситуативен, контекстуален и требует таких качеств, как эмпатия, милосердие, способность к прощению, которые изначально не формализуемы. Сведение этики к набору правил или к попытке просчитать последствия в рамках техноцентрической парадигмы обедняет моральную реальность. Более того, передавать морально значимые решения машине потенциально опасно «экспроприацией ответственности», поскольку влечет за собой привыкание человека к ситуации, когда за него думает и принимает решения алгоритм, что, в конечном итоге, неизбежно ведет к моральной инфляции личности.В сфере труда и управления цифровизация также содержит зерна конфликта. С одной стороны, технологии открывают возможности для гибкой занятости, удаленной работы и дебюрократизации, что, казалось бы, в целом соответствует антропоцентрическому идеалу эмансипации труда. С другой стороны, мы наблюдаем феномен «алгоритмического менеджмента», например, в платформенном капитализме он визуализируется работой курьеров и таксистов. Речь идет о феномене, при котором человек оказывается встроенным в цифровую систему поощрений и наказаний, лишающую его автономии. Ш. Зубофф вводит понятие «надзирающий капитализм», трактуя его так: данные о поведении используются для предсказания и модификации поведения с целью извлечения прибыли. «Новая модель будущего, которую предлагает надзорный капитализм, — это машинный улей, в котором наша свобода утрачена в пользу совершенного знания, применяемого для получения прибыли другими. Это социальная система, построенная на научном и техническом контроле над коллективным поведением и управляемая классом специалистов» (приводится по: Карнаух, 2023: 4 (172): 143). Здесь техноцентризм проявляется в стремлении тотально контролировать и оптимизировать человеческое поведение, а человек рассматривается как «человеческий фактор», т. е. источник ошибок и сбоев, который необходимо либо минимизировать, либо полностью исключить, заменив автоматикой. Вместе с тем антропоцентрическая позиция настаивает на правах человека: цифровой суверенитет, защита от тотальной «просчитываемости», сохранение пространств, свободных от диктата эффективности.В сфере культуры и коммуникации цифровая культура, порожденная технологическими платформами, также формирует новый тип восприятия и мышления. Техноцентризм в культуре представляет собой экспансионистское преобладание формы над содержанием, скорости над глубиной, клиповости над целостностью. Алгоритмы социальных сетей, нацеленные на удержание внимания пользователя, формируют информационную повестку, построенную на принципах новизны, сенсационности и эмоциональной зарядки, а не на значимости и истинности. Это приводит к кризису большого нарратива (метанарратива), о котором писал Ж.-Ф. Лиотар. Культура фрагментируется на множество микродискурсов, между которыми нет иерархии и смысловой связи: «С выходом из употребления метанарративного механизма легитимации связан, в частности, кризис метафизической философии, а также кризис зависящей от нее университетской институции. Нарративная функция теряет свои функторы: великого героя, великие опасности, великие кругосветные плавания и великую цель. Она распыляется в облака языковых нарративных, а также денотативных, прескриптивных, дескриптивных и т. п. частиц, каждая из которых несет в себе прагматическую валентность sui generis» (Лиотар, 1998: 10—11). Антропоцентрическая концепция культуры предполагает существование субъекта, способного к рефлексии, выстраиванию собственной идентичности через приобщение к культурному наследию (текстам, символам). Вместе с тем цифровая культура предлагает человеку быть не субъектом, а пользователем, точкой пересечения информационных потоков, потребляющей контент, но не производящей смыслы. Таким образом, конфликт в этом разрезе разворачивается между «человеком читающим» и «человеком кликающим».Стратегия преодоления конфликта ценностей технологического и гуманитарногоДля глубокого понимания конфликта «человек — технология» необходимо рассмотреть техноцентризм не столько как умонастроение, сколько как формирующуюся идеологию, претендующую на гегемонию в постиндустриальном мире. Эту идеологию наиболее последовательно артикулирует трансгуманизм: эволюция человека объявляется незаконченной, вследствие чего мы должны использовать технологии для ее продолжения, преодоления болезней, старения и даже смерти. На первый взгляд, такой подход ультраантропоцентричен. Однако при более внимательном рассмотрении трансгуманизм представляет собой форму техноцентризма, поскольку, во-первых, предлагает решать антропологические проблемы исключительно технологическими средствами; во-вторых, рассматривает человека как принципиально несовершенный, «сырой» материал, подлежащий модификации, и в-третьих, своей конечной целью провозглашает создание «постчеловека», который может не иметь с человеком ничего общего (как, например, загруженное в компьютер сознание). В этой картине мира техника выступает не средством раскрытия человеческого потенциала (как мы это наблюдаем в классическом гуманизме), а инструментом преодоления человеческого: ценности, связанные с телесностью, смертностью, эмоциональной уязвимостью (переживание, любовь, сострадание), объявляются «ограничениями», которые должны быть сняты прогрессом. И это уже не аксиологическое противоречие, а радикальный разрыв с антропоцентрической традицией, сохраняемой тысячелетиями.Идеология техноцентризма проникает и в более умеренные сферы. Так, концепция «умного города» часто строится на технократическом подходе, основным целевым параметром которого становится эффективность управления потоками (транспортными, энергетическими, людскими). При этом вопросы об удобстве умного города для жизни, прогулок, неформального общения отходят на второй план: город превращается в интерфейс — и жителям отводится роль пользователей и потребителей услуг.Осознание остроты аксиологического конфликта с необходимостью ставит вопрос о путях его преодоления. В современных дискуссиях различаются две крайние стратегии — технофобный отказ от технологий и так называемая технолатрия, выраженная в обожествлении технологий. По нашему мнению, обе стратегии одинаково утопичны и опасны, поскольку первая (технофобный отказ) ведет к стагнации и проигрышу в историческом соревновании, вторая (технолатрия) — к добровольному отказу от человеческой сущности. Таким образом, мы делаем вывод о необходимости третьего варианта, а именно — синтеза, который можно обозначить как концепцию «антропоцентричного техноцентризма», или «гуманистического техницизма». В его основу заложены четыре базовых принципа.Принцип антропологической меры предполагает оценивание технологий не только по критерию эффективности, но и по их влиянию на человеческую идентичность, психику, социальные связи.Принцип экзистенциального иммунитета обусловливает законодательное и культурное закрепление «заповедных зон» человеческого бытия, свободных от цифрового контроля и алгоритмизации. Помимо прочего, это признание незыблемым и фундаментальным права на тайну, на отказ от цифровой идентификации.Принцип коэволюции усматривает в искусственном интеллекте и других технологиях не конкурентов и тем более не замену, а равных партнеров по эволюции. В связи с этим техника должна стать медиатором, расширяющим человеческие возможности, не подменяя при этом человеческое целеполагание.Принцип этоса ответственности рассматривается в рамках развития идей Х. Йонаса (Йонас, 2004), призывавшего к необходимости культивировать этику ответственности за отдаленные последствия технологических решений. Эта ответственность должна быть распределена между множеством профессиональных и социальных групп — инженерами, акторами бизнеса, политиками — и каждым пользователем в отдельности. В конце концов, техника не есть фатум, неотвратимый и злой рок, она является проектом человеческой деятельности, и его чертежи зависят от нашего ценностного выбора. Безусловно, реализация синтеза ценностей в развитии человека и технологий требует не только технических или политических решений, но и глубокой и всесторонней гуманитарной экспертизы. Для решения этой проблемы (в полной мере глобальной) требуется скорейшее преодоление разрыва — между технологическим и гуманитарным знанием (между «физиками и лириками»). Инженерное образование должно включать серьезную философскую и этическую подготовку, поскольку творец технологий обязан во всей полноте осознавать возможные аксиологические последствия своих творений.ЗаключениеПроведенный анализ позволяет утверждать, что уникальность аксиологического конфликта между антропоцентризмом и техноцентризмом состоит в том, что он разворачивается не между внешними силами, а внутри самой человеческой деятельности. Техника, будучи порождением человеческого разума, обретает собственную логику, которая вступает в противоречие с породившим ее гуманистическим импульсом. Мы показали, что данный конфликт пронизывает все уровни социальной жизни, обостряясь по мере ускорения технологического прогресса. Идеология техноцентризма, наиболее ярко выраженная в трансгуманизме, предлагает радикальный выход из конфликта через преодоление человека как вида, что ставит под вопрос само существование гуманистической системы ценностей. Однако перспективы человечества не предопределены фатально. Аксиологический конфликт — это не приговор, а вызов, требующий рефлексии и волевого действия. Возможность преодоления «ценностного раскола» существует, а именно — через отказ от дихотомии «либо человек, либо техника» в пользу модели «и человек, и техника», где техническое развитие подчинено задаче расширения человеческих возможностей, а не их упразднения. Это требует от нас иного отношения к технологиям — перехода от потребительского отношения к отношению проектно-ответственному, при котором человек определяется не как «раб» или «господин» машин, а как их со-творец и модератор, способный удерживать в равновесии ценности свободы, достоинства и технологического прогресса. Исход конфликта антропоцентрической и техноцентрической парадигм определит не только облик будущей цивилизации, но и само право называть ее человеческой.