кандидат философских наук;
candidate of philosophical sciences;
Рассматриваются социальные, культурные и институциональные изменения, произошедшие в советской и постсоветской России, которые повлекли «пересборку» жизненной среды современного человека, вынужденного существовать в ситуации выбора, риска и надежды на новые возможности и перемены. Автор раскрывает, каким образом этические и эстетические конфликты времени проявили себя в эмоциональных и аффективных социальных процессах. Показано, что установка СМИ на искренность и спонтанность в проявлении чувств была частью осознанной политики «застойного» времени, применяемой для того, чтобы эмоционально сплотить общество, и использованной, когда телевидение стало идеальным посредником между личностно-интимным и государственно-публичным. Автор полагает, что не только травматический опыт ГУЛАГа, но и «мягкий» опыт насильственного вторжения государства в частную жизнь и чувства сформировали новую эмоциональную чувствительность. В постсоветской истории в концепции «новой искренности» возобновляется вопрос о Возвышенном, осложненный не только «доброй», но и «зловещей» сторонами восприятия.
The author considers the social, cultural and institutional changes that took place in Soviet and post-Soviet Russia, which led to a “reassembly” of the living environment of a modern person forced to exist in a situation of choice, risk and hope for new opportunities and changes. The author reveals how the ethical and aesthetic conflicts of time have manifested themselves in emotional and affective social processes. It was shown that the media’s attitude to sincerity and spontaneity in the expression of feelings was part of a conscious policy of “stagnant” time for the purpose of emotional cohesion of society, when television became an ideal mediator between the personally intimate and the state-public. The author presumes that not only the traumatic experience of the GULAG, but also the “mild” experience of the state’s violent invasion of privacy and feelings has formed a new emotional sensitivity. In post-Soviet history, the concept of “new sincerity” resumes the question of the Sublime, complicated not only by the “good”, but also by the “sinister” sides of perception.